Добро пожаловать!
Www.istmira.Ru
 
Первобытное общество
Древний мир
Средние века
Новое время
Новейшее время
Первая мировая война
Вторая мировая война
История России
История Беларуси
Различные темы



Контакты

 

логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

ЗНАНИЕ-СИЛА 10/2000


все, что касалось отражения одних людей в других.

Я был редактором факультетской скандальной газеты «Сигма». Все, кто учился тогда на ростовском мехмате, вспоминают ее с содроганием. Нас регулярно выгоняли из комсомола, потом брали назад; мы публиковали, например, Бродского, который тогда уже был в эмиграции. Газету я пытался делать так, как сделан журнал «Знание — сила». И не стеснялся исключительным варварством: мы оформляли газету, вырезая рисунки из журнала. Мы делали маленькие тексты на больших листах, соединяли их с журнальными иллюстрациями и добивались удивительного эффекта. Очень в этом преуспели. Я думаю, нас не выгнали окончательно из университета потому, что преподавателям тоже было страшно интересно, что мы выдумаем в следующий раз. То есть видно, что ребята — дураки последние, в политике ничего не понимают, способны только квартального искупать, к тому же Ростов всегда был веселым городом. Ну, в конце концов из комсомола совсем уж собрались выгнать, но я к тому времени кончал университет и интересы у меня появились другие: самиздат, серьезное. Вот Ростов и был моим переходом к социальной сфере.

Когда же началось мое сознательное гражданское существование, я стал ловить в журнале нотку, которую раньше не ловил: свободу. Раньше я ее не видел, не выделял, она была как бы запла-влена, разлита в текстах, а я воспринимал все целиком. Теперь я стал выделять и искать эту свободу, независимость. сознательное противопоставление вешам либо общепринятым, либо обшедиктуемым. И вот тут я увидел авторов — на месте одного человека многих, каждый из которых действовал чуть по-своему.

Тут я как раз отправился в Москву, а Москва — город авторский, город людей, статусов и репутаций. Тебе уже обязательно надо знать, кто это сказал, кто это сделал. Я стал этих людей искать. В Москве найти можно все, что угодно, а я по ростовской привычке ничего и никого не стеснялся, так что тут я и познакомился с Аркадием Стругацким, Юрием Давыдовым, с Владимиром Савченко, с Володей Леви — все это в основном были авторы журнала, и это было совершенно естественно. Я не испытывал ни малейшего неудобства, когда с ними разговаривал, потому что знал, как они говорят, уже к тому времени лет десять. Давыдову я кусками цитировал его книги, потому что в свое время заучил их наизусть.

Нотка свободы, нотка борьбы — тут уже журнал не был одинок и уникален. Была еше, например, «Химия и жизнь» черненковская; правда, для меня там всегда было многовато химии и маловато человека — не гуманитарии |Q даже, а просто человеческой ноты. И наук много, и знаний "8 много, а человек-то один. И все это в нем помещается. И ® ? надо, чтобы был журнал, который как зеркало — чтобы в |'« нем все помещалось, как во мне. В этом журнал и в 70-е "ч:

g годы оставался совершенно уникален. Но я уже понимал, | что это все усилиями дается. Борьбой. * Я уж не знаю как, но эта борьба стала частью меня о и моей жизни.

% Мы когда-то встречали восьмидесятые годы, провожа-^ ли семидесятые, и я всех спрашивал: какие годы интерес-S нее — шести- или семидесятые? Большинство отвечало: J что за вопрос! Конечно, шестидесятые. Я тогда так не ду-мал и не думаю до сих пор.

Я считаю, что семидесятые — годы стратегического отступления давящей идеологии и идеологического управления страной. Это было еще не паническое бегство, как в восьмидесятые, это было еще стратегическое отступление. Они еще огрызались, и надо было к этому относиться очень серьезно. Надо было брать каждый кусок, понимая, что вот эту высотку ты сегодня занял, завтра тебя собьют с нее, но послезавтра ты ее все равно возьмешь. Год за годом шло все лучше и лучше. Люди менялись, мысли их менялись, привыкали, что можно читать, можно знать. Все стало серьезней. И ставка была очень высока. Это годы побед, настоящих побед, хотя и людей арестовывали, и без конца что-то запрещали...

Журнал стал заточенным на противодействие властям. Нацелен. Сознательно. Выглядело это так: как только оказалось, что идеология не держит страну, она начинает отступать, — журнал шел за ней по пятам, захватывая все, что можно захватить. Я не знал тогда, как это все давалось: опубликовали статью — не опубликовали, кому потом за это врезали (все это составляло, по-видимому, суть деятельности Нины Сергеевны Филипповой) — меня все это не касалось. Я должен был получить номер, который был как боевая сводка, идейная боевая сводка: вот что они здесь сказали, значит, уже можно, уже отвоевано.

Я сейчас вспоминаю статьи Мейена, Яблокова, Люби-щева — вроде бы это все в стороне и от борьбы, и от первых шагов к самопознанию: где мы оказались к этому моменту, кто мы теперь такие, куда нам двигаться дальше. Напрямую журнал этим не занимался, напрямую я ответы на эти вопросы искал в других местах. Но ведь все это люди, которые сами были намного шире и глубже своей плановой научной темы, своей плановой научной, формализованной, втиснутой в рамки сугубо научной коммуникации статьи — вот вся эта внутренняя человеческая свобода мысли была одновременно и частью борьбы за свободу вообще, свободу думать за рамками идеологии и за рамками профессиональных ограничений, и одновременно это было вырабатывание языка, способа думать свободно.

Значит, прежде всего свобода — свобода языка, свобода интонации. Никогда я не поверю человеку, который говорит штампованным языком. А второе — это цельность. Одна статья, тема, иллюстрация находила отражение в другой, все они как бы продолжали друг друга. И все были мне интересны. Даже география со своими плавающими плитами, про которые я ничего не понимал, кроме того, что я помру, а они все равно будут плавать, плавать — или не будут, потому что они вообще не плавают, но я и про плиты читал, вынужден был читать, потому что этому человеку, который У о «Знание — сила», почему-то очень было важно, плавают ® ё они или нет. А он все равно старше меня, этому человеку |« я безусловно и абсолютно доверяю, поэтому я должен это читать — я потом пойму, зачем мне это нужно.

У меня появились другие друзья — кто разберет, виртуальные, реальные, — но этот был все равно, каждый месяц. Две недели после получения я его читал, потом возвращался — как возвращаются к какой-то теме, о которой говорили неделю назад, и он может говорить то же самое, но я уже другой и читаю по-другому. В этом смысле в моих отношениях с журналом ничего не менялось, он оставался таким же, на своем месте.

Он был связан с определенными направлениями моей жизни. Безусловно, то, что я заболел историей, как только приехал в Москву, как только узнал, что, оказывается, существует Историчка, Историческая библиотека, стал там сидеть — все это заслуга только — я подчеркиваю: только журнала «Знание — сила», се исторических авторов, в первую очередь Натана Эйдельмана. Тут проявился один психологический эффект (потом он исчез). Когда я, читая, вдруг что-то понимал — какая-то вспышка в голове происходила, и я как будто впечатывался в то пространство, в котором в этот момент находился. Это была вспышка, только не света, а чего-то другого. И когда я снова в это пространство попадал, я сразу же вспоминал: вот здесь я понял, как обстоит дело! Так вот какие еще были варианты у нашей истории — Новгород; вот кто, на самом деле, был Азеф. Так вот что. на самом деле, происходило...

Так я дошел до философии истории. Дальнейшее движение к социальным наукам проделал уже сам, у журнала, насколько я понимаю, не было возможности этим заниматься, здесь был редут, который сдался одним из самых последних. Но что касается истории...

В моем окружении журнал всегда читали. Так, как я, как мне кажется, никто его не читал, но ведь я не знаю, как это выглядело со стороны, может, еще кто-то читал так же, только я этого не видел. Но, безусловно, он оставался в моем окружении журналом номер I. Мои диссидентские друзья, мои друзья по работе — это пересекалось процентов на 70 — они все читали все номера «Знание — сила». Я работал программистом, работал во многих странных местах — например, в Вычислительном центре управления Мосгорплодоовощ, потом уже попал в ВЦИОМ и в Фонд «Общественное» мнение. И там, если я, слова не говоря, начинал обсуждать какую-то статью, все сразу понимали, откуда я ее взял.

Конечно, был «Новый мир», но мне мало было «Нового мира», я в другой возрастной группе. Там не было многого из того, что меня интересовало. Я очень люблю все, о чем пишет научно-популярная литература. Как люди придумали пистолет? Или ножницы? Почему? Зачем-то они это делали. А общественно-политические и литературно-художественные журналы не занимались материальным миром вообще. Только — редко-редко — экономикой. По большим праздникам. Они человеческой душой занимались. А я человек очень материальный. Нет, конечно, мы читали и «Новый мир», и рвали его из рук тоже...

Семидесятые годы кончились где-то году в 1982-м, потому что уже при Андропове и Черненко начинались странности, как в оркестре, когда меняется музыка настраивают инструменты и возникает странный такой фон.

в А потом в России стали происходить события. И тут ? мой человек, мой друг, с которым я к тому времени знаком ? был уже двадцать лет, сошел с ума. Было такое ощущение о настоящей шизофренической раздвоенности, расгроен-| ности — ну, знаете, когда личность расщепляется на не-^ сколько разных персонажей чуть ли не с противополож-2 ными убеждениями. В одном месте рассказывается что-| нибудь о религии, а в другом идет совершенно атеистический материал; в одном месте очень здорово говорится о почвенничестве, а в другом очень сильно оно же лажается, и все это в одном номере. Один человек не может так говорить. А взвешенной концепции для публикации разных точек зрения тоже не было. И нет, кажется, до сих пор. Один раз я это поймал, другой раз поймал — и стал журнала бояться. Полистаю, что-нибудь выберу, а остальное...

Я потерял возможность воспринимать журнал так, как воспринимал его раньше. И тогда моя концепция журнала стала работать против контакта с ним. Я на журнал не обиделся, но, как говорится, стал звонить все реже и реже.

С каждым годом, чем больше всего происходило, тем хуже становились мои контакты с журналом. Журнал раньше был для меня воплощением реальности. Как только перестал быть для меня таковым, я выбрал между журналом и реальностью — реальность. А я такой черно-белый человек, я не могу иначе.

Это я про восьмидесятые,

Страницы:1 -2 -3 -4 -5 -6 -7 -8 -9 -10 -11 -12 -13 -14 -15 -16 -17 -18 -19 -20 -21 -22 -23 -24 -25 -26 -27 -28 -29 -30 -31 -32 -33 -34 -35 -36 -37 -38 -39 -40 -41 -42 -43 -44 -45 -46 -47 -48 -49 -50 -51 -52 -53 -54 -55 -56 -57 -58 -59 -60 -61 -62 -63 -64 -65 -66 -67 -68 -69 -70 -71 -72 -73 -74 -75 -76 -77 -78 -79 -80 -81 -82 -[83] -84 -85 -86 -87 -88 -89 -90 -91 -92 -93 -94 -95 -96 -97 -98 -99 -100 -101 -102 -103 -104 -105 -106 -107 -108 -109 -110 -111 -112 -113 -114 -115 -116 -117 -118 -119 -120 -121 -122 -



Loading