Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Правовая культура Византийской империи Страница - 7

Итак, традиция называть Византию Византией и византийцев византийцами — это не выдумка ученых и даже не изобретение Петрарки, который, как считают, впервые употребил термин «византиец» в приложении к гражданину Восточноримской империи; это традиция, идущая из глубины веков, имеющая под собой прочное основание и наиболее адекватно отражающая действительное положение. Другое дело, что сами византийцы, исходя из своих амбиций и комплексов, хотели бы, чтобы мир называл их самих и их государство иначе. Как говорил Ломоносов, «народы от имен не начинаются, но имена народам даются. Иные от самих себя и от соседов единым называются. Иные разумеются у других под званием, самому народу необыкновенным или еще и неизвестным. Нередко новым проименованием старинное помрачается или старинное, перешед домашние пределы, за новое почитается у чужестранных».18

Была ли в Византии конституция?

Знаменитое византийское самодержавие и конституция! Не оксиморон ли? Ведь в историографии неоднократно подчеркивалась неразработанность именно государственного, публичного права в Византии, которое в условиях автократического строя с его мощным идеологическим и пропагандистским прессом не могло получить своего адекватного выражения, не могло эмансипироваться, подменялось культом императора как избранника Божьей милостью. По мнению Бека, ярштоу уеСбос; современной византинистики в том и заключается, что исследователи склонны смешивать так называемую Ка1зепс1ее с понятием государственного права (81аа1згесЬ1), выводя из комплекса политических идей государственно-правовые нормы, с тем, чтобы тем самым несколько укрепить слабый государственно-правовой фундамент византийской монархии, и не замечая различия между шэ и Ка1зепбее, что логически не может не привести к анаколуфу.24

Действительно, в Византии, как, впрочем, и в любом другом средневековом государстве, не было конституционных документов или законов в формальном и точном значении этого слова, т. е. «основного закона государства, закрепляющего основы общественного экономического строя данной страны, форму правления и форму государственного устройства, правовое положение личности, порядок организации и компетенцию органов власти и управления в центре и на местах, организацию и основные принципы правосудия, избирательной системы ».25 * Великая хартия вольностей» или, скажем, «конституции» итальянских городов-государств лишь с большой натяжкой могут претендовать на роль подобного основного закона. Тем не менее ученые считают возможным ставить вопрос о наличии в Византии «неписаной конституции»36 или конституции как «обычного конституционного права» (Verfassunggewonheitsrecht).26 Пилер, которому принадлежит честь специальной разработки вопроса, исходит при этом из определения Еллинека о том, что «система, согласно которой формируется и осуществляется воля государства, определенным органам власти отводятся соответствующие компетенции и регулируется положение граждан государства в нем и по отношению к нему, может характеризоваться как конституция, даже если она не выражена в законах».27

С этим трудно не согласиться, тем более что неписаные конституции как конгломерат всевозможных парламентских законов, судебных прецедентов и обычаев и по сей день существуют в некоторых буржуазных странах, например в Великобритании. Речь даже не идет, кажется, о vopoi aypcupoi, как полагает Пилер,28 ибо понятие vopoi в греческой юридической и политической традиции относится, по-видимому, к сфере положительного законодательства, гражданского и уголовного права. Скорее всего, имеется в виду то, что Платон называл aypacpa vopipa как Seapoi Ttaopq лоЬтглск; — универсальная система связи всех элементов государственного устройства и основы для действия всех установленных письменно законов, да и тех, которые будут установлены (Leg. 793 В). Даже еще больше — речь может идти о &eapoi в смысле учреждений и институтов как о чем-то фактически данном и существующем, фактически происходящем, причем существующем н происходящем совершенно независимо от субъективных желаний отдельных лиц,29 будь они даже и императорами (вспомним Монтескье с его тезисом о том, что империями как бы правит некая невидимая сила, некие «духи» — ЬеПхев регвапев, СШ).

Любопытно, что Михаил Эфесский (XII в.) вслед за Аристотелем, «Политику» которого он комментирует (в данном случае отрывок 4.1.5),41 подчеркивает фундаментальное отличие позитивных законов государства, посредством которых магистраты управляют обществом и наказывают нарушителей этих законов, от тех норм (как и Аристотель, Михаил Эфесский, однако, не называет их неписаными), которые определяют саму форму государственного устройства (одни — аристократическую, другие — демократическую) и обусловливают в государствах порядок органов власти, их полномочия, характер верховной власти и конечную цель всякого политического общения. Аналогичным образом, вдохновляясь Аристотелем, строит свою концепцию дихотомического правового мира Димитрий Хоматиан, который в 1236 г. так излагает ее перед синодальным судом Охрида по ходу слушания одного судебного дела: «Все гражданское законодательство делится на два рода права, а именно нормы позитивного права (то бплхюткоу) и нормы власти (то г. фъаштисдх'); ибо то является отправлением права (шгауфтщкоу той бнонои) и может быть названо нормами позитивного права, что следует не природной необходимости, а потенциально возможному. Относящиеся к позитивному праву нормы — это те законоположения, которые законодатели, следуя естественному праву и тщательно разобравшись, устанавливали для судебных тяжб, для действенности соглашений или для случающихся фактов, уделяя каждому его соб-

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.

     

    Www.istmira.ru