Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Жизнь первобытного общества Страница - 7

До нас, естественно, не могли дойти в такой сохранности, как вещественные памятники палеолита, ни звуковая сторона древнейших слов, ни смысловое содержание связанных с ними понятий. Мы можем лишь представить до известной степени их общий характер, исходя из объективной обусловленности развития мышления и речи общественным характером труда. Это и было сделано, как известно, К. Марксом в его замечаниях на книгу А. Вагнера.26 В процессе труда, говорил К. Маркс, люди активно воздействуют на внешний мир, а воздействуя, овладевают известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворяют свои потребности.27 Поскольку труд является непременным условием существования людей, постоянное повторение этого процесса становится жизненной необходимостью. «Благодаря повторению этого процесса, — указывал далее К. Маркс, — способность этих предметов „удовлетворять потребности" людей запечатлевается в их мозгу».28 В ходе дальнейшего развития «... люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира».29 По мнению К. Маркса, это наступает с неизбежной необходимостью в силу общественного характера труда: в процессе производства люди постояннно находятся в трудовой связи друг с другом и с этими предметами. Какой характер могли носить эти древнейшие обозначения и связанные с ними понятия? На это К. Маркс предположительно отвечал: «...Они, возможно, называют эти предметы „благами" или еще как-либо, что обозначает, что они практически употребляют эти продукты, что последние им полезны».30

Архаические элементы лексики, сохранившиеся в языках народов Севера, доказывают справедливость этого предположения К. Маркса. По свидетельству В. Г. Бого-раза, в эскимосском языке один и тот же термин применяется к различным животным, отмечая их общее назначение как источников пищи, добычи: ЬаЛаттп значит «кит», а ЬаИа^Шк — «северный олень», eqluwgak означает «лось» и в разных диалектах с небольшими изменениями употребляется как специальное название различных промысловых рыб.31 По поводу архаических элементов в лексике юкагиров В. И. Иохельсон писал: «...надо теперь означает „птица“, но в старину слово это имело более широкое значение, им называли животных вообще — зверей и птиц. Впрочем, и теперь в языке надо употребляется еще в смысле „зверь“, как понхо-надо (белый зверь) — „росомаха"».32

По свидетельству Е. Д. Прокофьевой, в селькупском языке слово суруп употребляется для обозначения зверя, а также рыб и птиц, т. е. добычи вообще. Селькупское уг курытылъ суруп Е. Д. Прокофьева расшифровывает как «в воде плавающий зверь-добыча», т. е. рыба, для обозначения которой в современном языке имеется слово узлы. Селькупское тымпытыл суруп этой же исследовательницей расшифровывается как «летающий зверь-добыча», т. е. птица.33

В диалектах эвенкийского языка слово бэюн, как известно, сохранило ряд значений; 1) копытный зверь, 2) крупный (добычливый) зверь, 3) лось (частное название Моты), 4) дикий олень (частное название багдака), 5) кабарга (частное название минчан). Солонское бэюни, негидальское и эвенкское бую, орочское и удэгейское буй ~ — бую — бою означает «копытный зверь», «крупный зверь», «медведь»; орокское бую означает «медведь»; нанайское бэюн— «лось», «дикий олень»; ульчское бую — «медведь». Таким образом, слово бэюн ~ бою буй ~ бую в диалектах тунгусо-маньчжурских языков означает то лося, то дикого оленя, то кабаргу, то медведя. Из этого следует, что первоначально не было частных названий даже для промысловых животных. Мышление, оперировавшее понятиями-суждениями, охватывало их одним общим понятием «зверь» — добыча, отражая в наименовании их основное значение как объектов охоты и основных источников существования. Это подтверждает мысль К. Маркса о том, что люди, приписывая предмету характер полезности, давали первоначально отдельные названия целым классам предметов; названия эти должны были означать, что люди на практике употребляют эти продукты, что они им полезны. То, что не могло служить объектом промысла и не имело непосредственного значения для жизни, мало интересовало первобытного человека. Свидетельством этого служит тот факт, что даже такие, сравнительно развитые языки, как эскимосский, не имеют, по свидетельству В. Г. Богораза, особых названий для непромысловых мелких животных, птиц и т. п.34

Этот древнейший полисемантизм имени означает, следовательно, не отсутствие способности обобщения, а лишь определенную ступень исторического развития обобщения. Объединяя одним понятием и называя одним словом разнообразных в видовом отношении животных, древний человек, как мы видим, абстрагировался от непосредственно данного, единичного и путем обобщения открывал то общее, что свойственно им, практически полезным животным, способным служить для человека пищей, быть его добычей. Выражая эти общие, наиболее существенные, с точки зрения человека, признаки предметов и явлений природы, он создавал определенный умственный образ их, отличный качественно от восприятий и представлений. Несмотря на различия, эти животные представлялись человеку сходными в том отношении, что способны были служить добычей. Практика того времени не могла пойти дальше подобного обнаружения сходства и различия (в силу своей ограниченности).

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.

     

    Www.istmira.ru