Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Августейший поэт - Страница 3

Через сто семнадцать лет в предисловии к «Избранному»

А. К. Толстого И. Подольская пыталась осмыслить фигуру Федора, поместив его на полюс «добра вообще», «человечности вообще», вне религиозного ядра в этих понятиях.

«Вопреки самой логике истории. Толстым нравственно оправдан только гуманный, хотя почти СЛАБОУМНЫЙ Федор, который не делает вообще никакого “дела” по своей антигосударственной природе. ...Злая сила и БЕССИЛЬНОЕ ДОБРО — вот полюса, на которых развёртывается действие трагедий Толстого».

Вот и для прокурорского ока Льва Аннинского, рецензента премьеры в Камерном театре, Михаил Щепенко играет «бессильного героя», «нормально-честного, нормально-доброго, нормальносовестливого человека». Критик походя извращает реплику князя Ивана Петровича Шуйского, которую, по ремарке автора, князь произносит «в сильном волнении», потрясённый готовностью царя «с охотою» отдать престол Димитрию и тем отвести беду от Шуйского, который только что сам ему признался в заговоре.

Вот эта реплика — важнейшая, ключ ко всей драме и её вовсе не бессильному герою:

«Шуйский: Нет, он святой!

Бог не велит подняться на него. —

Бог не велит! — Я вижу, простота Твоя от Бога, Федор Иоанныч —

Я не могу подняться на тебя!»

Кажется, и толковать нечего: смысл текста однозначен. Однако Аннинский, не удосужившись сверить цитату, передёргивает её на свой, безрелигиозный лад: «Один из бойцов (?) В СЕРДЦАХ бросает оппортунисту и соглашателю (это о Федоре-то!): «Да ты святой...» (Газета «Экран и сцена». Июль, 1997 г.) И эту же реплику Шуйского перевирает еще один рецензент — Виктор Денисов, решивший защитить режиссёра и исполнителя главной роли (в одном лице) от религиозных посягательств.

«Некоторые критики решили, что Щепенко играет то ли святого, то ли юродивого. Вероятно, их сбивает с толку реплика

Шуйского «Да ты же святой!» (Так она выглядит «в переводе» В. Денисова.) Мое же мнение — человечность, а НЕ СВЯТОСТЬ (несмотря на белые одежды) царя особенно видна на фоне...» — далее почти слово в слово по Льву Аннинскому: «мягкий», «тонкий», «добрый», «легко ранимый»... Словом, «самый человечный человек». Вот к какому берегу причалили, улепетывая от понятия «святость», как чёрт от ладана. «Вы, конечно, будете смеяться...» говаривали прежде, предвосхищая анекдот, но рецензия Денисова, действительно, так и называется: «Самый человечный». Почти по Маяковскому — о Ленине.

Да что Аннинский, что Денисов, когда такой корифей исторической мысли, как автор великого труда «История государства Российского» Н. М. Карамзин не пожалел нелестных эпитетов для царя Феодора, чья жизнь представлялась ему «дремотою: ибо так можно назвать ПРАЗДНОСТЬ СЕГО ЖАЛКОГО ВЕНЦЕНОСЦА».

Однако, себе же противореча, Карамзин воссоздает вовсе не «дремотное» житье «праздного» царя, но ЖИТИЕ «постника и молчальника, более для келии и пещеры, нежели для власти державной рожденного». Следом он произносит знаменательную фразу, которая не может не напомнить евангельские речи Христа.

«Двадцатишестилетний государь, осужденный природою НА ВСЕГДАШНЕЕ МАЛОЛЕТСТВО...», то есть природно исполнивший заповедь Спасителя: «Будьте, как дети».

Тема младенцев и отроков, «велиих», больших в ангельской чистоте своей, нежели «премудрии», настоятельно звучит в Новом Завете. Уместно напомнить: дети, видевшие чудеса исцеления слепых и хромых, совершённые Иисусом в Иерусалимском храме, восклицали: «Осанна Сыну Давидову!»

Первосвященники возмутились превозношением Учителя. Он же ответил им: «Разве вы никогда не читали: «из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу!» Не отсюда ли и выражение, применимое к характеристике царя Феодора: «Устами младенца глаголет истина».

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.