Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

О древнерусской культуре, русской национальной специфике и логике истории - Страница 2

Различая эти три периода применительно к восточнославянскому ареалу, мы следуем за фундаментальным трудом Д. С.Лихачева "Развитие русской литературы X-XVII веков. Эпохи и стили" (Ленинград 1973). То логическое содержание, которое вкладывается нами в понимание каждой из названных эпох, оригинально. Д. С.Лихачев описал эволюцию

М  II  V  fl  If  w  It

Древнерусской литературы как чередование первичной и вторичной систем мышления о мире, не исключая того, что всякое последующее "первичное" resp. "вторичное" мировоззрение обладает своей, неповторимой, семантикой и стилистикой в сравнении с предшествовавшими

Сходными ментальностями, но и не сосредоточиваясь на теоретическом объяснении этого своеобразия. Соглашаясь с тем, что человеческой истории в какой-то мере свойственно "вечное возвращение", мы концентрируем внимание на специфике диахронических (макро)систем. Коротко говоря: если история и возвращается, то как вечно другое.

Мы не стремились исчерпать материал, довольствуясь минимумом обоснований для доказательства того или иного тезиса, поскольку главной целью исследования была выработка методологии, посредством которой можно проникнуть в диахронический слой культуры. В разных главах книги на первый план выдвигается то одна, то другая методологическая проблема. Так, например, в разделе о позднем средневековье изучаются смысловые механизмы, которые порождают вариативность диахронической системы, разнообразят ее основополагающий принцип, формируют ее подсистемы. Имеется в виду, что и все другие диахронические образования полиморфны и полисемантичны, хотя мы и не ведем речь об этом в приложении к раннему средневековью и к культуре XVI в. Аналогично: при рассмотрении раннего средневековья, мы пытаемся выявить внутренние эволюционные ресурсы (ВтпепсПа-сЬготе), присущие этому периоду, полагая, что любая иная эпоха также обладает динамикой, так сказать, малой диахронией, пусть эта динамика в прочих случаях и замалчивается нами или отмечается с непозволительным лаконизмом.

Поскольку нашей проблемой было установить то общее, что роднит между собой самые разные тексты, входящие в ту или иную диахроническую систему либо в ее подсистемы, постольку читатель не должен ожидать, что найдет в этой книге завершенные в себе разборы, демонстрирующие своеобразие отдельно взятых памятников и писательских идиолектов.

Моделируя диахронические превращения смысла на примере русского сознания, мы намеревались эксплицировать в нашей книге ту логику, которая - на взятых нами фазах истории - развертывает культуру в целом. Только в силу того, что разные национальные культуры проходят в своем развитии одни и те же стадии, можно говорить о мировой истории, об истории как о некоем феномене человеческого мира, а не об историях. Диахрония русской культуры, с которой мы имеем дело, - составная часть и подвид общеевропейской и - шире - мировой культурной ЭВОЛЮЦИИ.

Нужно признаться, однако, что Россия далеко не всегда поставляет исследователю благодатный материал для догадок о диахронии как таковой. В ряде случаев (к ним относится, скажем, XVI в.) русская культура воплощала общекультурные диахронические программы в урезанном, редуцированном виде. Иногда (например, в XIV-XV вв) русская культура оказывалась зеркально симметричной по отношению к западно-европейской. Но нет худа без добра. Россия - с ее, по временам, культурным редукционизмом - может служить последним, самым сильным доказательством того, что культура, какую бы национальную окраску она ни принимала, подчиняется единой исторической логике. Вместе с тем обсуждаемое обстоятельство требует от исследователя, чтобы тот не ограничивался сугубо логическим анализом диахронических систем и учитывал бы факторы, в силу которых эти системы получают характерную национальную манифестацию. О зарождении некоторых русских национальных традиций мы пишем в заключительной главе книги.

*

Интерес к средним векам и их преодолению имеет, помимо академического, еще и актуальный смысл, о чем в последние годы заявляется все чаще и чаше в связи с дискуссией о постмодернизме.1 Но не только теоретики постмодернизма видят в средневековье некое образование, конвергирующее с культурой наших дней. Медиевисты столь же охотно проводят параллели между изучаемым ими временем и временем самого изучения: так, П. Цумтор, говоря о решающем значении живого голоса для средневековой культуры, использует позаимствованный из нынешнего обихода термин "performance".2

Постиндустриальное общество, в котором предложение безнадежно превышает спрос, подчинило свои действия тактике соблазнения, навязывающей индивиду избыточные - материальные и духовные - возможности в качестве жизненной необходимости. Изобилие равноценного (будь то товары или научные доктрины, или учения о повседневном поведении, или медицинские средства и пр.), побуждающее производителей этого изобилия ввергать потребителей в искушение, пришло на смену материально-духовной дефицитности тоталитарных режимов, искоренявших разноликость. Место пропаганды (внушавшей нам, что можно обладать ничем) заняла реклама (внушающая, что можно обладать всем). На понятие соблазна как на особенно существенное для осмысления новейшей культуры справедливо указал в "Роковых стратегиях" Ж. Бодрияр, но он напрасно абсолютизировал эту сторону современного мира, утверждая, что субъект без остатка вытеснен из нашего бытия "искушающим объектом",3 Подобно всякому другому обществу, постиндустриальный социум вырабатывает способы самоотрицания. В той мере, в какой художники и мыслители наших дней противостоят социальности, зиждущейся на соблазне, они с неизбежностью возвращаются к проблемам, бывшим релевантными для средневековья.

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.