Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

О древнерусской культуре, русской национальной специфике и логике истории - Страница 6

Диахроническая уникальность каждого из двух повторяющихся в процессе эволюции типов культур определяется формой связи между переменной и зависимой областями (например, реализм второй половины XIX в., как было показано в другой работе ("Очерки по исторической типологии культуры"), принадлежит к первому типу, но при этом отличается от всех сходных с ним смысловых формаций тем, что осуществляет переход от известного к постигаемому по специфическому для данного случая транзитивному принципу).

Итак, устанавливая, какой вид отношения доминирует в ранней средневековой культуре, нужно в то же время уяснить себе, что соединяется с помощью этого отношения, что служит здесь данным и что - искомым.

1. Со-объект и второй субъект

1.0.1. По предположению, та эпистемологическая, системопорождающая связь, на которую всецело опиралась культура раннего средневековья, была объединительной. Раннее средневековье - эпоха, когда в сознании доминировала конъюнкция.

Само собой разумеется, что сопоставительные (конъюнктивные) и противопоставительные отношения образуют элементарный реляционный фундамент любого текста в любом диахроническом ансамбле. В этих случаях, однако, операции сопоставления с необходимостью дополняются противопоставлениями, причем те и другие проводятся раздельно. Применительно же к раннему средневековью речь идет о том, что здесь и-отношение делается самодостаточным, занимая главенствующую структурную позицию, что оно подчиняет себе и трансформирует все иные отношения, имманентные тексту как таковому, т. е. что оно вступает с ними в композицию (в логическом значении термина). Процедуры построения оппозиций не становятся полностью иррелеван-тными для раннесредневекового сознания. Сохраняясь в нем, они лишь приобретают в продуктах его деятельности особые, неповторимые по мере дальнейших культурных изменений черты (о чем - ниже).

Говоря о конъюнкции как о культуропорождающем принципе, мы имеем в виду не формально-логическое, но логико-семантическое отношение. Семантическая конъюнкция сохраняет существенные свойства формальных объединительных операций, известные логике (коммутативность и т. п.), однако не исчерпывается этими качествами. Конъюнкция по смыслу связывает предметы так, чтобы обнаружить в них некое основание их совместимости. Для раннесредневекового восприятия истинно то, что поддается объединению, которое - вместо того, чтобы быть одной из возможных логических операций,- становится мерой всех вещей.

1.0.2. Одним из очевидных доводов в пользу выдвинутого только что тезиса может служить развитая культурой раннего средневековья трактовка категорий субъекта и объекта.

1.1.1. Субъект, поставленный этой культурой в обязательную конъюнктивную связь с объектом, интерпретируется, соответственно, как со-объект, как такое "я", которое реализует себя лишь в процессе сосуществования с "не-я" ("я" есть "я" и "не-я").

Не случайно дидактическая литература древней Руси настаивала на том, что первоочередной заботой индивида должно быть стремление к уст упке, к отказу от сугубой субъектности - готовность принести в жертву личный интерес, объединив себя с другими посредством милостыни, всепрощения, беззлобия, братолюбия и побратимства (освящаемого церковью и совершаемого перед алтарем), подчинения старшим (по возрасту и по социальному рангу), участия в скооперированных действиях, смирения, простодушия (которое предполагает отсутствие "двойных" мыслей и намерений, т. е. ложной совмешаемости с окружением), сопереживания ("съ радующимися радуйся, съ печалиыми печа-ленъ", согласно поучению новгородского епископа XI в. Луки Жидя-ты20). Праведник совершал подвиг, если по собственной воле разделял наказание, которое нес ослушник (в "Киево-Печерском патерике" восхваляется монах, разделивший с товарищами, наложенную на них епитимью). Во всех этих и сходных случаях в субъекте проступает другое, чем он сам, он выявляет устремленность к самозабвению, к своего рода субъектно-объектному бытию.

Становится объяснимым, почему средневековые авторы столь высоко ценили "дар слез" (на что обратил внимание уже Л. П. Карсавин21), т. е., эксплицитно говоря, способность агенса, выражающего себя в момент плача вовне, быть в то же самое время пациенсом, причем, так сказать, абсолютным пациенсом, попадающим в позицию, на которую он не может сколько-нибудь активно воздействовать (будь то слезы страдания или сострадания).22

Первостепенной фигурой раннесредневековой культуры делается добровольный мученик, совмещающий в акте самопожертвования роли субъекта и (максимально пассивного) объекта действия по образцу Христа (т. е. в конъюнкции с Другим). Следует попутно заметить, что культурный герой этой эпохи обычно образовывал пару с вторым героем (Кирилл и Мефодий, Борис и Глеб; в последнем случае мученическую смерть от руки Святополка принял, наряду с двумя братьями, и третий - Святослав, однако, что показательно, канонизированы были лишь двое из трех).23

Наряду с добровольным мученичеством, еще одним способом воплотить общее для раннего средневековья понимание субъекта как со-объекта было покаяние, коль скоро кающийся находит истинную самоидентификацию путем отрицания своих намерений, сводит воедино "не-я" ("я", подвергающееся негации) и "я" ("я", совершающее эту процедуру). Как и мученичество, покаяние воспринималось в древнерусском книжном обиходе в качестве поступка, парного по отношению к иному действию, в данном случае - по отношению к крещению; в цепи многих аналогичных примеров ср. адресованную Иоанну Предтече молитву Кирилла Туровского:

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.