Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Очерки из истории культуры Средиземноморья - Страница 4

«Я» раздвигает собственные границы благодаря Другому и за счет его. В знании «Я» о себе нет ничего, что поначалу не было бы Чужим. Даже язык, поля понятий, способы обращения с ними воспринимаются от Другого как данность, уже созданная Другим прежде. Язык и выражаемые им представления осваиваиваются под действием и принуждением Другого.

Если Чужое творит «Я», вторгаясь в Собственное, то каковы возможности «Я» в познании его? Наличие Другого дает первичную бинарную структурацию мира на пространство Своего — доступного и находящегося во владении — и пространство Чужого — недоступного и не находящегося во владении. При этом Чужое основывается в проверяемой доступности непосредственно недоступного, а опыт Чужого может существовать только как опыт непреодолимого отсутствия (Гуссерль). Отсюда проистекает парадоксальность природы Чужого, которое находится у истоков первичной структурации Своего, но в то же время никак не поддается постижению Своим. Попытки привести Чужое к высказыванию собственного смысла уничтожат Чужое как Чужое. Абсолютно Чужое — это всегда непостижимое, оно как таковое, будучи обретенным и познанным Своим (т. е. о своенным), неизбежно исчезнет, растворится в Своем.''

В силу этого непреодолимого противоречия наши представления о Чужом конституируются на почве и из средств живого настоящего. Опыт Чужого представляется нам неким вариантом опыта самого себя. «Когда мы что-то видим, мы выбираем то, что видим, т. е. мы видим как картезианские существа — через знание видимого, я бы сказал, через то, что мы уже знаем о том, что видим. В этом смысле мы не видим (да и нам не столь необходимо видеть) то, что ничего не значит для нас с точки зрения предшествующего опыта или воспоминания», — пишет Валерий Подорога, отсылая нас также и к идее Хайдеггера о просвете, предвосхищающем понимание.

Если экстраполировать сказанное на проблематику исторической аллологии, то приходится признать, что представления о чужой культуре (т. е. о Чужом) целиком центрируются на культуре собственной, которая в них выполняет роль одновременно и центрального члена, и базовой модели, привносящей в пространство Чужого несвойственную ему систему координат. Действительное строение Чужого, таким образом, либо не учитьшается вовсе, либо воспроизводится измененно с той или иной мерой приближенности. Не следует заблуждаться относительно наших представлений о Чужом — они ни в коем случае не суть простое воспроизведение Чужого, но всегда — истолкование его т своем, непременно понятном для нас языке, независимо оттого, насколько «свой» и «чужой» языки совместимы.

Структурация Другого, «возможного» мира неизбежно строится в согласии с тем полем возможного, которым обладаем мы сейчас. Мысль наблюдает свое зеркальное отражение, в тон или иной мере измененное актуальностью удостоверенной плоти Другого, другой культуры. В этом смысле проблема постижения Другого может оказаться неразрешимой. Другой неизменно теряется в складках и поворотах моего возможного.^

Осознание хрупкости Чужого и его роковой восприимчивости к внешнему прикосновению предопределяет магистральную тенденцию в поисках интерпретационных стратегий для ряда прикладных наук (в первую очередь, социальной антропологии и этнологии), которые озабочены проблемой овладения Чужим и, одновременно, сохранения в неприкосновенности его самости.

Несомненно, та же задача (при всей проблематичности ее однозначного решения) отчасти стоит и перед авторами настоящей книги. Отсвет проблемы Другого/Чужого падает и на историю. Ограничимся двумя замечаниями. Во-первых, само обретение исторического опыта в живом настоящем (или «в прошлом настоящем») легко может быть представлено в терминах взаимоотношений Своего и Другого, ибо всякое исторически значимое явление — это творческий акт, шаг за пределы Себя. Во-вторых, отношения Своего и Другого отчетливо проглядывают в обращении живого настоящего к собственному историческому прошлому; всякое познание исторического есть освоение Чужого — поэтому древняя письменность, сохраняющая известие о прошлом человеке, требует герменевтического преодоления отчуждения между исследователем и древним текстом (а также, добавляет Гадамер, и отчуждения между самим исследовательским текстом и его автором).

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.