Добро пожаловать!
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

Талейран - Страница 6

А. Герцен почти в одно время с Энгельсом и совершенно независимо от него писал в своем дневнике в июне 1843 г.: «Талейран доказал, наконец, что плутовство не значит ге-ниальность»^ Герцен только решительно ошибся, прибавив в том же дневнике, но в другом месте (и тоже в связи с Талейраном): «Плутовство в дипломатии осталось мерзкой привычкой — оно невозможно»^. Увы! Оно оказалось весьма «возможным» вплоть до новейших времен. В молодом Герцене говорили еще романтизм и оптимизм, попозже он бы этого не сказал.

И те же мыслители и выдающиеся люди в другие минуты и по иным поводам высказывались об уме Талейрана совсем по-другому, признавали за ним ум тонкий и обширный, поразительную проницательность и остроумие. Тот же Герцен, например, всегда поминает Талейрана как синоним высокоодаренного дипломата**.

В чем же секрет этих противоречивых отзывов? Прежде всего, конечно, в естественной реакции против нелепых преувеличений роли личного вмешательства Талейрана в исторические события. Сравнивая Талейрана с каким-либо в самом деле совсем посредственным Друэн-де-Люисом, министром Наполеона III, Маркс издевался над претензиями восторженных хвалителей Друэн-де-Люиса, которые осмеливаются сопоставлять его с Талейраном^ Но когда Маркс или Энгельс читали, что Талейран и Меттерних — «боги», делающие по своему произволу всемирную историю, то, естественно, они чувствовали законную потребность как можно резче квалифицировать этих «богов». Или когда Наполеону почтительно намекали, что без мудрого Талейрана не обойтись, то император, долгие годы ежедневно наблюдавший своего покорного царедворца и знавший, что ни одной творческой инициативы ни во внутренней, ни во внешней политике империи не изошло от Талейрана, тоже чувствовал, как впоследствии другие, потребность поставить на место своего «великолепного» министра. Но вещи познаются сравнением, и подобнотому как впоследствии Маркса смешило, когда обыкновенного дипломата Друэн-де-Люиса осмеливались уподоблять Та-лейрану, так и Наполеон сказал уже перед смертью, что Талейран был самым умным из всех министров, которых он когда-либо имел. Сухая, неэмоциональная, часто как бы мертвенная натура Талейрана совсем лишена была творчества, лишена была идейных, не узколичных стимулов, и уже поэтому истинно государственным умом его никак нельзя назвать. «Великие мысли происходят от великого чувства», — сказал в XVII столетии Ларошфуко. А никаких «великих чувств», которые владели бы Талейраном, управляли бы его стремлениями и планами, у него не было никогда и в помине, если, конечно, не говорить о планах и предначертаниях, продиктованных ему личными, карьеристскими соображениями. Но если у него не было «великих чувств», то он одарен был могучим, вечно бдительным, совершенно безошибочным инстинктом самосохранения, который всегда вовремя давал ему предостережения. Та-лейран этим инстинктом распознавал, где сегодняшняя сила, и где у кого будет сила завтра, и спешил без колебаний перейти на ее сторону. А так как он делал свою карьеру именно в политике, то это инстинктивное предвидение, будившее в нем всю энергию мысли, на какую только он был способен, указывало ему наиболее верную (т. е. лично ему выгодную и лично его ограждающую от опасностей) политическую дорогу.

Но так как он жил в пору великой буржуазной революции, потом буржуазной империи, потом бессильных, обреченных на провал попыток феодально-дворянской реакции подавить крепнущую с каждым десятилетием буржуазию, потом в годы окончательно восторжествовавшей крупной буржуазии при Луи-Филиппе, то князь Талейран, епископ Отенский, отвернулся от своего класса, обреченность которого он понял, и стал служить чужому классу, которому суждено было историческое торжество.

 
  • Публикация расположена в следующей рубрике:
  •  

     

    Другие материалы по теме. Литература. История Беларуси.